Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Старик говорит, Петр был поражен обилием садов. И простил народ. На месте нынешней тюрьмы острог стоял, говорит, с ямами под ним. Согнали людей в ямы. А на месте нынешней больницы, говорит, на бугре монастырек стоял. Кирпичный.

— Какой же из них старший? — спросил Петр Ильич.

— А в шапке который. Сто три года. Дед, где Петр Первый уху варил? — крикнул он.

Старики переглянулись.

— Про Петра спрашивают, — сказал Ваня-младший. Старший закивал:

— На Корочу ехали, — заговорил он. — К Белогороду… Шведа бить… Хотел мужиков пороть ночью, а потом отпустил.

— Про уху опять спрашивают, — сказал ему сын.

Отец закивал улыбаясь, вопросительно смотрел на Крыльцова. Видимо, старик ждал, что его пригласят к столу, начнут расспрашивать, что не раз уж бывало. Но зоотехник отвернулся от него. Налил себе настойки, выпил, резко встал и прошел к калитке. Посмотрел в сторону моста и вернулся к столу.

— Завязли коготки, теперь никуда не денутся, — с удовлетворением проговорил он, беря папироску. Курит Сергей Иванович только «Беломор». Утверждает, что все бывшие фронтовики курят только эти папиросы. — Сорок четвертую сваю забили для моста. Подались в совхоз. Гуляют там по вечерам. С паршивой овцы хоть шерсти клок, — засмеялся он.

— Вы о чем? — спросил Петр Ильич.

— Про мост. Я говорил вам о драгоценностях. Нашли под мостом двенадцать жемчужин возле проруби. А потом и золотую табакерку на дне. В табакерке оказалась тоже всякая дрянь бесценная: кольца, подвески от царских барм. Решили, что грабители под мостом клад запрятали. Железный шпунт привезли, перекрыли речку. Все дно изрыли, а ничего больше не нашли! Ха-ха! Но начатое нельзя бросить! Вот и строят мост. Слава богу, хоть мост наладят! Быки бетонные будут! — Он вдруг захохотал так громко, что даже Ваня-старший привстал и посмотрел на сына. И снова сел.

28

Петр Ильич Круглов, постоялец Васильевны, сорок лет прослужил в столичном угрозыске. Было ему уже шестьдесят четыре года. Из них последние полтора он не работал, пребывал в пенсионном состоянии, как он выражался. Вышел он на пенсию совершенно неожиданно и для самого себя и для сослуживцев. Он еще хорошо бегал на лыжах, был ловок, метко стрелял. На здоровье не жаловался. Перед пенсией он заведовал отделом, куда поступали самые сложные и запутанные дела из трех центральных областей России. В отделе своем Петр Ильич завел нечто вроде служебной игры: раза два-три в году сотрудники собирались у него в кабинете. Из архива приносили папки с «глухими» и «мертвыми» делами давних лет. Каждый брал наугад папку. Петр Ильич засекал время, все расходились. Через час снова собирались. Каждый выкладывал свои догадки, версии. И бывали случаи, удавалось вдруг распутать какое-то нераскрытое преступление. Петр Ильич взял себе тоже папку. Полистал ее. Но в суть дела не вникал, а почему-то вспоминались ему молодые годы: его и школьного товарища Кольку Никитина направили работать в угрозыск. И они переживали, рассуждая так: лет через десять — пятнадцать с жульем разным будет покончено, что же они будут тогда делать? Петр Ильич посмеялся. Потом подумал о том, что все товарищи молодости его погибли, хотя на фронте и не были. А Никитина убил во время войны какой-то хулиган в Чугуеве из самопала. Петр Ильич все сидел, вспоминая. А едва сошлись молодые сотрудники, он почувствовал себя плохо. Уехал домой. Кружилась голова и тошнило. Жена вызвала врача. У Петра Ильича было высокое давление. Его уложили в постель. И пролежал он месяц. А потом и попросил отставку. Просьбу его удовлетворили. Прежде городской шум ему не мешал, но тогда вдруг захотелось тишины, он снял под Москвой дачу. И тихо прожил полтора года. Соседям говорил, что он бухгалтер, расспросами его не допекали. Однако в добровольном изгнании долго усидеть не смог, стал появляться в своем управлении, к нему обращались за помощью, за советом. И хотелось ему еще раз попробовать себя в настоящем деле. Однажды ему рассказали о случае с сейфом в этом городе…

Вскоре он и появился в доме Васильевны в степенном обличии пенсионера-дачника. В первый же вечер, когда он и Васильевна пили чай под вишнями, пришел Крыльцов. И Петру Ильичу сразу подумалось, что он где-то видел этого человека, встречался с ним, разговаривал. Казалось, вот совсем недавно видел эти бегающие серые глаза, седоватые черные волосы, нос с горбинкой. Но главное — тик под глазом, манера разговаривать и голос, оттенки голоса были знакомы. Петра Ильича в пот ударило, но где он встречал этого человека, никак вспомнить не мог.

Когда Крыльцов отправился к себе, Петр Ильич посидел с минуту и прошел в дом. В отведенной ему Васильевной комнатке два окна смотрели в густой сад. Петр Ильич задернул занавеску, разделся и лег. За сорок лет работы в угрозыске он повидал много разных типов. Матерые растратчики, жулики, проходимцы разных мастей принимали личину обиженных судьбой людей. Выступали в роли врачей, инженеров и даже ученых, которых когда-то кто-то подсидел, оговорил, надул. И так все умно, профессионально рассуждали, факты приводили вполне возможные, что не придерешься, и только тщательный разбор дела помогал вывести пройдох на чистую воду.

Сослуживцы Петра Ильича считали его одаренным каким-то особым даром прозорливости. Но никакой особой прозорливости он за собой не замечал. Он был просто честным человеком. За всю свою жизнь он ни разу не поступился совестью. И ко всякому подследственному относился как к честному гражданину. Выслушивал его внимательно и терпеливо, стараясь понять его характер. Петр Ильич всякий раз заставлял себя думать: нет, этот человек честен. Но факты потом постепенно приближали его к истине. И он редко обманывался, ошибался.

29

Степан Мильковский изменился. Он стал опять носить заказные сапоги и мундир. В небеса уже не смотрел. Если замечал голубей, снисходительно ухмылялся. При встрече с голубятниками большей частью молчал. Кивал, произносил: «Да нет, всяко бывает», — и голубятники стали сторониться его. И к Насте Стопоровой Степа чуть охладел, реже встречался с нею. Однажды она решила его припугнуть. Заговорила с ним сладким голосом с язвительными интонациями:

— Слушай, Степушка, золотце мое, я замечаю, ты принаряжаться начал повседневно. Но скажи мне, голубчик, думаешь, Алена не обратит внимания на Вальку Сетницкую из галантерейного? Ты что-то часто захаживать в галантерейный начал, а?

Степан молча поднялся, приосанился, заговорил незнакомым Насте голосом:

— Дорогая, сюжет вашей повести мне знаком. С присущей вам женской настырностью вы ведете линию к одному и тому же тупику, где видится вам Алена, моя жена. Но